Сознание, закованное в цепи

Юзеф Мацкевич

Юзеф Мацкевич известный польский писатель-публицист. Родился в 1902 году Санкт-Петербурге. Когда ему исполнилось 5 лет его семья переезжает в Вильну (нынешний Вильнюс - тогда город входил в состав Польши). Через три года Юзеф здесь поступает в гимназию. В 1915 году немцы захватывают Вильну и гимназию переводят в Москву. В 1919 году Мацкевич, которому еще не исполнилось 17 лет, едет на войну с большевиками. В 1920 году он поступает в Варшавский университет, но завершает образование в Вильне.

Юзеф, работавший до 1939-го года в газете “Слово”, издаваемой его братом, несколько отходить от активной журналистики сначала из-за советской, а затем немецкой оккупации и находится в очень тяжелом положении. В 1944 году, остерегаясь повторной советской оккупации, перебирается в Варшаву. Через год покидает Польшу, переселяясь сначала в Рим, а затем 1947 году в Лондон. Последним пристанищем Мацкевича в 1955 году становится Мюнхен, где он живет до конца своей жизни (1985 г.). Долгие годы его статьи, осуждающие кровавые преступления большевизма и фашизма, публикуются в эмигрантских изданиях различных стран. Он автор произведения “Дорога в никуда”, посвященного Литве после советской оккупации, романа “Контра”, повествующего о трагической жизни казаков, возвращенных союзниками в Советский Союз, романов “Ватикан в тени золотой звезды”, “Победа провокации”, анализирующие причины распространения коммунизма по миру, и многих других романов.

Мацкевич, у которого жизнь прошла в тяжких страданиях, смене мест проживания из-за постоянных давлений, материальных проблемах, как писатель-публицист всегда предпочитал говорить правду (причем, со всей наготой), пропагандировал общечеловеческие ценности, фундаментальные свободы. Несмотря на трудные испытания в жизни, ни польский национализм, ни германский фашизм, ни русский большевизм не смогли сломить твердость его духа. Письмо знаменитого публициста советскому писателю Михаилу Шолохову есть яркий пример этой непоколебимости. Его письмо - это крик совести, не терпящего обмана и покорности. Это письмо было опубликовано в одном из эмигрантских изданий - “Вядомосьци” Ровно 50 лет назад. Но и сегодня сохраняет свою актуальность в таких обществах как наше - где дозволенное и недозволенное, честность и бесчестие, правда и ложь, достоинство и раболепство противостоят друг другу.

Письмо Шолохову

Многоуважаемый Михаил Александрович!

В №95 “Литературный газеты” (за 1954 г. - Пер.) помещена статья о новом издании “Тихого Дона”, подвергнутого Вами “существенной правке”. Речь, видимо, идет о приспособлении романа к текущим требованиям соцреализма в его общепринятых, официальных формах. Жаль. Я лично считаю “Тихий Дон” на фоне нескончаемо серого однообразия советской литературы последних лет единственным произведением, которое составляет вклад в общечеловеческую культуру. Таким образом, его переработку по образцом и по вкусу принудительного ныне соцреализма можно считать также ударом, нанесенный этой культуре. Разумеется, в то же время в известном смысле - и ударом, нанесенным советскому строю, фактом, компрометирующим его в глазах западного мира. Это обстоятельство могло бы меня как ярого врага этого строя даже радовать, но я не радуюсь. Я считаю, что преступлением было уничтожать вместе с нацизмом прекраснейшие немецкие города, подвергнутые массированным бомбардировкам. Нацизм следовало уничтожить, а города - оставить. Так же и в этом случае: я от всего сердца желаю самого плохого всему, что составляет существо большевизма, но уничтожение Вашей книги меня искренне огорчает. Коммунистов у нас ненавидят по разным причинам и вообще по-разному. Я же лично (да будет мне позволено прибегнуть к некоторому пафосу) - во имя борьбы за свободное слово и за подлинную красоту в возвещении истины.

Не знаю, удивит ли вас, но, будучи польским писателем с претензиями на то, что у вас называется “реакционным” натурализмом, я два раза в жизни на заданный в анкете вопрос: “Какую книгу последних десятилетий вы считаете лучшей?”- отвечал: “‘Тихий Дон’ Шолохова”. Не стану скрывать - к возмущению некоторых моих соотечественников. Да, это верно, везде можно встретить людей, которые будь по партийную, будь по патриотическую, но в любом случае какую-то линию ставят выше “космополитического” отношения к искусству. Но, видите ли, разница в том, что у нас многообразие взглядов охраняется законом - в такой же степени, в какой у вас оно преследуется по закону. И вот вследствие вышеназванной и все-таки довольно существенной разницы между свойствами того политического строя, где Вы живете, и того, где живу я, мне и досталось полное право расхваливать вас как крупного художника.

Шолохов дает автограф японским читателям

Большинство критиков упрекает вашу книгу в тенденциозности. Спорить не приходится: она тенденциозна. Скажу прямо: ваш эпос настолько же “красный”, насколько у меня, если б я обладал Вашим талантом, вышел бы “белый”. Но, не говорю уже о том обстоятельстве, что тенденциозность в советской литературе предписана (как выразился Жданов на Первом съезде писателей в Москве в 1934 г.: “Да, наша советская литература тенденциозна, и мы гордимся ее тенденциозностью”), встает вопрос, существуют ли вообще произведения литературного характера, лишенные тенденциозности. Сомнительно, чтобы такие нашлись. Какие бы усилия ни предпринимал автор, стремясь “объективно” изобразить события и людей, принимающих в них участие, он никогда не сумеет преодолеть внутренних, субъективных симпатий-антипатий, т.е. того, что присуще любому смертному. Непосредственным результатом этого будет то известное искажение истины, как исторической, так и художественной, которое мы наблюдаем даже у самых великих писателей. Даже в том случае, когда автор, обдуманно изображая отрицательного героя, наделит его всеми чертами живого человека, он невольно настроит читателя благожелательно к нему, уже хотя бы по общечеловеческому правилу (к сожалению, не употребительному в советском мировоззрении), согласно которому “все понять - все простить”. Но можно ли из-за этого обвинять автора в тенденциозности?

Подлинность художественного творчества основана не на отсутствии тенденциозности, а на чем- то другом, более сложном. Возможно, есть нечто такое в самой природе таланта, что принуждает автора быть честным по отношению к окружающим его предметам, сохранять определенную долю беспристрастной добросовестности хотя бы в отношении к поверхностным чертам действительности, притом даже в том случае, когда он намерен придать этой действительности свой, субъективный уклон. Достаточно, чтобы действующие лица в романе сохраняли человеческий облик, а читатель уж сам распорядится своими личными эмоциями и симпатиями. И сквозь сеть авторского подхода он будет сопутствовать избранным героям даже вплоть до их неизбежного падения и гибели. Вот где истина! Подвешенная над бездонной пропастью самого разнообразного понимания действительности, в окончательных результатах разрешаемая не нами, людьми в путах страстей, не автором, не читателем, но где-то во вселенной, быть может, в смысле вечного круговорота всей вещей. Ваш “Тихий Дон”, вопреки всякой тенденциозности, в конечном счете, сумел сохранить эту единственную истину, истину вечного сомнения и вечных споров.

А теперь позвольте мне, пожалуйста, привести в пример Вашего коллегу Александра Фадеева как обобщенный образец того, до чего доводит советскую литературу натиск т.н. соцреализма. Фадеев когда-то написал очень хорошую книгу - “Разгром”. Там мы находим, например, такие слова: “Вот зверь, должно быть, - подумал Левинсон, задержавшись на нем взглядом и невольно приписывая этому красивому офицеру все ту ужасные качества, которые обычно приписываются врагу”.

Да, это было правдиво. Но вот прошло время, произошел действительный разгром литературного творчества в Совдепии, и Фадеев пишет свою “Молодую гвардию”. Разумеется, можно напечатать на клочке бумаги: “Бей жидов, спасай Расею!” - или: “Бей фашистов, спасай Советский Союз!” - какой-то смысл будет, независимо от негативного или позитивного значения этих слов. Но - исключительно на уровне уличного плаката. Если же мы перенесем его сущность на уровень художественного произведения, то получим не просто халтуру, но халтуру, лишенную всякого смысла: она не произведет на нас никакого впечатления, ни положительного, ни отрицательного, поскольку сквозь словесные восклицательные знаки невозможно проникнуть в глубь вещей. Ни один из читателей не сумеет мысленно поставить себя на место кого бы то ни было из действующих лиц. Не сумеет, потому действия живого человека- результат его отклика на действия других людей. Однако с того момента, когда живые люди заменены, как в “Молодой гвардии”, с одной стороны, не имеющими никакой ценности образцовыми героями, а с другой - карикатурными чертями из ярмарочного тира, подлинные стимулы человеческого поведения сводятся к нулю. Общая же картина не только утрачивает черты истины, но и лишается всякой художественной ценности. Думаю, что в глубине Вашей совести Вы согласитесь со мною, что вышесказанное можно отнести ко всей нынешней советской литературе. В меньшей или большей степени, но можно.

На этом бесцветном фоне “Тихий Дон” был явлением, безусловно, из ряда вон выходящим. Я оцениваю его не только с точки зрения профессиональной критики, но, прежде всего, с точки зрения рядового читателя. Примите во внимание, что почести, которые приносит инакомыслящий, обычно считаются чем-то большим, нежели обычная похвала. Читая ваш роман, я радовался - с моей стороны это было естественно - по случаю каждого зарубленного белыми большевика и печалился, когда большевик убивал белого; радовался, когда побеждали казаки, и печалился, когда побеждала Красная армия. Но эти личные моменты радости и печали были бы невозможны, если бы вместо живых людей в Вашей книге сталкивались между собой картонные фигурки. А как замечательно вы написали - и это, несомненно, было труднее всего - своих “положительных” героев вроде Подтелкова и Бунчука!

И вот теперь Вы своими руками уничтожаете вашу книгу или, точнее говоря, все лучшее в ней.

Вспоминаю, как в свое время я восхищался портретом Бунчука. Я читал, и мне казалось, что я его мельком где-то встречал на улицах Восточной Европы, которая уже свыше тридцати лет загнана в несчастье Октябрьской революцией. В маленьком городке, по-военному запыленного, а может быть, шагающего в простреленной солдатской шинели, того самого, о котором Вы сказали, что “ничего особенного, бросающегося в глаза, в нем не было, ни одна его черта не отличалась яркость, - все было обычно, серо, буднично”...

И эту зарисовку, совершенную в своей простоте, Вы вычеркиваете, чтобы остановить только следующее за ней предложение: “все было обычно в нем, лишь твердые челюсти да глаза, ломающие встречный взгляд, выделяли его лицо из гущи остальных лиц”.

Я глубоко убежден, что Вы и сами сознаете, наверно, лучше меня, что и “челюсти”, и “глаза, ломающие встречный взгляд”, приобретают свою художественную выразительность именно в сопоставлении с предыдущим замечанием. Лишенная же этого “серого” и “будничного”, фигура Бунчука становится с этого момента “соцреалистически” серой и будничной, т.е. выглядит неестественно, абстрактно и скучно, как олеография, изображающая большевицкого героя.

Жаль также всех этих мелких недостатков, присущих личности Подтелкова. Если “переработать” его характеристику по соцреалистическому рецепту и вычеркнуть драматический эпизод, где он зарубает безоружного Чернецова, его слабость к гулящей Зинке, ошибочное толкование им партийной линии и т. д. - что же после такого “исправления” вами “ошибок” останется сделать с самим Подтелковым? Разве что повесить, да и то выйдет неинтересно. Согласитесь, одно впечатление производит сцена, когда вешают живого человека, и совершенно иное - когда вздергивают тучный пузырь, переполненный вздорными большевицкими добродетелями! Скажите же: зачем портить литературное произведение?

Существенные “изменение, внесенные в новое издание” “Тихого Дона”, сводятся главным образом к исключению из него “элементов натурализма”, деталей “натуралистического правдоподобия” и даже тех фрагментов в описании явлений природы, которые товарищ Якименко из “Литературной газеты” считает чуть ли не контрреволюционными. Так книгу лишают всего, что составляло ее прелесть.

Не буду спорить о том, что такое “натурализм”. Я лично не верю ни в какие “измы”, художественные направления или “школы”, якобы так или иначе связанные с отдельными эпохами. На мой взгляд, это пустые бредни. Каждая “школа” возникает случайно, вследствие того, что плеяда современников начинает подражать одной из самых выдающихся талантливых индивидуальностей. Часто это продолжается до тех пор, пока в каком-то городе, в какой-то деревне не родится новая талантливая индивидуальность, которая начнет писать иначе. Естественно, в различные эпохи люди писали по-разному. С другой стороны, можно привести хотя бы пример Тургенева, который родился почти 140 лет назад, а в своих, скажем, “Записках охотника”, не говоря уже об их непревзойденной художественной ценности, достиг такой степени технического совершенства, что и сегодня их можно рассматривать как наиболее чистый образец произведений такого рода. Способ письма Тургенева не устарел, хотя он писал в эпоху крепостного права, а сейчас у нас эпоха сверхзвуковых самолетов и американских рабочих, которые ездят в собственных автомобилях. Из этого следует, что эпоха не имеет никакого отношения к способу письма. И возьмем с другого конца: в России сейчас настала эпоха не только крестьянского, но всеобщего крепостного права, а нового Тургенева, который выпустил бы против рабского строя, нет и, как мы с Вами хорошо знаем, не может быть. Значит, все зависит не от определений и названий отдельных художественных течений, а исключительно от одаренности отдельных писателей, их внутренней искренности и в то же время от добросовестного и подлинного восприятия ими действительности. Дореволюционная русская литература признана одной из лучших в мире, ее по сей день читают во всех частях света, в то время как соцреалистическое графоманство никто читать не хочет. По-моему, причина этого такова: героем русской литературы был живой человек, герой советской литературы - партия. Разница огромная: с одной стороны - подлинность, с другой - фальшь. И читать ее никто не хочет, и не потому, что человечество как таковое - против партии большевиков, но потому, что эта партия бесконечно скучна, главным образом, по причине своей неестественности.

Вы переработали по партийным указаниям даже форму и оттенок облаков, даже окраску земли - везде, где Вам было указано, что с соцреалистической точки зрения “пейзаж подчас лишался самостоятельной эстетической ценности и, в свою очередь, не мог с должной силой влиять на понимание сущности событий общественной жизни”...

Россия. Катынь, апрель 1943 г. Немцы обнаруживают во рвах трупы 4500 польских офицеров. Комиссия Красного Креста устанавливает, что они были расстреляны советской стороной весной 1940 г. (всего было расстреляно около 25 000 польских офицеров). Символ массовой бойни, Катынь долгое время была объектом лжи: вплоть до 1989 г. правительство Польши и коммунисты всего мира приписывали истребление польских офицеров немцам. Юзеф Мацкевич был членом комиссия Красного Креста.

В мае 1943 года я стоял над длинными рядами трупов польских офицеров, убитых по приказу Сталина сотрудниками минского НКГБ в 1940 году. Их вырывали из клейкой массы огромных могил в Катынском лесу под Смоленском, укладывали друг рядом с другом и к каждому прикрепляли металлические жетоны с номерами. 4500 людей с простреленными черепами. Целый Козельский лагерь то ли военнопленных, то ли интернированных - трудно решить, поскольку настоящей войны между Польшей и Советским Союзом в 1939 г. Не было. На краю леса по-весеннему тенькали синички. Было холодно. И только изредка выглядывало солнце из-за туч, погоняемых ветром. Скупой луч проскользнул по золотому зубу, торчавшему из нежней челюсти одного из трупов в растянувшейся шеренге. И все живые радовались, что холодно и дует ветер, поскольку изо рва поднималась удушающая, сладковатая вонь, подобная отравляющему газу. Да-а-а, пейзаж действительно был лишен “самостоятельной эстетической ценности”... Это верно. Но я абсолютно не могу согласиться с тем, что вследствие этого он “не мог с должной силой влиять на понимание сущности событий”... Как раз наоборот, суть происходящего мы понимали с надлежащей выразительностью. Хотя там лежало с простреленными черепами всего 4500 человек, а куда девались остальные, из лагерей в Осташкове и Старобельске, было неизвестно; теперь же, после расстрела Берии и Меркулова, пожалуй, уже и не станет известно. И вот многие из моих соотечественников склонны считать, что нет ничего ужаснее этого катынского злодеяния; другие возражают: нет, освенцимские печи; а третьи: лагеря в далеких краях России и Сибири.

Я с ними не согласен. Хотя я сам был в Катыни и своими глазами видел то, чего они видели. Но был я тоже когда-то и “советским гражданином” и теперь, на свободе, пользуясь предоставленной отдельному человеку возможностью противостоят господствующим взглядам, упрямо твержу, что ни массовые казни, ни концлагеря не являются самым страшным. Нет, и не покаяния подсудимых на советских процессах. Бог с ними, с заключенными. На мой взгляд, величайшая жестокость - то духовное падение, до которого иногда докатывается т.н. свободный советский человек! Человек из плоти и крови, на которого пока никто не наставляет дуло нагана. Который даже, случается, имеет машину, дачу и счет в госбанке! А душу? А душа его дрожит в партийном зале ожидания. До чего же, до какого ничтожества, до какой моральной опустошенности можно довести человека в темно- синем костюме в полосочку, пошитом в артели Москвошвея!

В истории человечества бывали черные страницы. Не новы и красные от крови. Бывали и мрачно-серые страницы полицейского режима, когда правительственные цензоры пачкали своими карандашам самые выдающиеся произведения человеческого гения. Но такого, что творится сегодня в Совдепии... чтобы сам художник обдуманно, своими руками уничтожал, портил величайшую ценность, какой обладает род человеческий, т.е. произведение искусства, и в то же время то, что дороже всего для каждого автора, его собственное детище, - такого еще не бывало. Не то чтобы в приступе горечи или отчаяния он рвал в клочья, жег. Нет, вполне сознательно, деловито, строку за строкой коверкая умышленно, лакейски - по первому знаку, поданному надзирающими лицами. Да и с какой еще готовностью.

Говорят, Авраам по приказу Господа Бога уже собирался зарезать родного сына и был остановлен в последний момент. Но, даже если бы это мрачное испытание не было отменено, можно ли себе вообразить, чтобы седовласый патриарх, несмотря на все проявленное послушание, убивая свое дитя, производил это старательно, с подхалимской улыбочкой, да еще и приговаривал: “Вот так будет хорошо! Благодарю за мудрое указание! До чего же я счастливый и благодарен за полученные инструкции! И как же это справедливо задумано: доверили мне своими руками уничтожить свое детище!”

Да-а-а... Это ужасно.

Примите, пожалуйста, еще раз искренние заверения в том, что мне очень жаль Вашу замечательную книгу.

“Вядомосьци”. 1955, №1 (457)